Так вышло, что мы – одуванчики, будто –
Из щербинки домов наши головы ветер
Разнесёт по канавам. И сорванным звуком
Остановится мир на гнилом табурете.
Да посыплется соль по щекам очевидцев
Прерывания драм в электронные зёрна
Снежного-белого шума. И жёлтые спицы
Металлических звёзд продырявят чёрный
И мерцающий фон бесконечного неба,
Что прибито гвоздями из радио вышек
К одинокой земле, для которой безмерно
Отслоившийся космос становится выше.
………………………………….
Где вонзается в даль, словно швейной иголкой,
Тепловоз, пропуская железные нити –
Мы проснёмся в купе на застеленной полке,
Словно нас воскресили у края событий.
Мы сбежим от границы цветов и бетона
Застилать покрывалом холодные степи –
Так ложится зима на людей, что покорно
Не продолжили мир на гнилом табурете.
Хмурый облик утра, соревнуясь на скорость
С моим светом в окне, тащит в небо рассвет –
Я зачем-то люблю эту мёртвую пропасть,
Где нет влюбчивых глаз и ограбленных нет.
Пьяный друг под окном неминуемой бранью
Осыпает на мир все проклятья. Тогда
Я вдруг понял, что мы все немного за гранью
И к несчастью, увы, мы там были всегда.
Потому не делю этот мир на хороших,
И на тех, кто не смог уподобиться им –
Там где есть хоть один нехороший прохожий,
Каждый встречный ему станет тоже плохим.
Я так сильно люблю эту мёртвую пропасть,
Что готов проглотить три десятка камней –
Как летит стрекоза, обломившая лопасть,
С ускорением вниз, чтоб я близился к ней.
И огни до утра в наших окнах – к потери,
Хоть сильнее закат будоражит покой –
Две любые полярности так соизмерить
Я, пожалуй, могу, но лишь кроме одной –
Глубину каждой пропасти – силу порыва
Наших ломанных душ к их холодному дну,
И чем больше я знаю о крайностях мира,
Тем уже всё равно на вопрос «почему?».
Если в ливень придут все ответы в негодность,
Кто над нами тогда приподнимет зонты?
Ты лишь спросишь зачем я люблю эту пропасть,
Никогда не узнав, что она – это ты.
смех, как обод без спиц, искривлённой волною вдоль
моих верных дорог, будто катится в жерло заката
вдруг погашенной лампы за окном моим – в ноль:
ноль часов не смеются, а плачут. ребята,
будто вам бы не знать, как же там, где ядро,
эх, земли, словно пушечный выстрел корвета
во вселенскую даль, в жестяное ведро,
что в руках не создателя, а человека,
бьётся-бьётся о стенки, калечится в такт
вашим возгласам о нераскаянном горе
в исхудавшей степи, где несут на руках
миллионы людей убиенное море…
будто вам бы не знать отчего тишина
выползает из губ не озвученным словом
непременно любить. вот и меркнет луна
оттого, что клюёт её олово ворон
недолюбленный нами, не знающий век
тёплых песен, увы, в своё оправдание –
очевидно понятно – любить человек
иногда не готов, потому что страданья,
линчевание думами, хаос, конвой
за плечами и копьями в шею. а вроде
по иронии дней если всё-же живой,
то к печали не значит ещё, что свободен…
Ни то пёс, ни то кто-то в густом,
как мёд, одиночестве
лижет руки распустившейся вам, чей-то дочери,
да кличет по отчеству вас:
«Удаляйтесь с глаз,
моих глаз, вон, вон, вон, не истомной, замученной! Но клён,
только клён,
послушайте, клён оставляйте перед уходом
с каждым не упомянутым
случаем
вновь за собой семенем
на животе наших обетованных земель
втянутом.
Пусть родятся пару деревьев
строем обманутым лишь,
или леса, леса, да леса
парадом лишь, маршем лишь — как угодно.
Вера — самая серая мышь и
в киселе болотном вдруг захлебнётся бессрочно,
но для
нашей слабости,
нет, моей слабости.
Чтоб в презрительной старости так предательски
в ваши чужие края
мне не дали ни троп, ни дороги
и запутали взгляд мой и ноги
эти гордые клёны,
эти гадкие клёны,
эти верные клёны
эти клёны,
Ну хватай же, хватай весь чужой свет за кило и кило и кило метрами, поглощай его жадными лёгкими вместе с песком трасс,
рви его инакомыслящие храмы стрелами глаз на конфетти, и прячь, прячь, прячь за пазухой, ускорив навстречу ландшафты
себе, чтоб чувствовать зимние иглы на нижней губе в трещинах с металлическим привкусом крови, чтоб верить так слепо, так глупо в жизнь, что не жизнь без боли, и вернуться ко мне магнитною тягой, чтоб склеить украденный мир, как бумагу, которая нас завернёт, таких хилых, да гиблых фигур, вошьётся вечным пятном ко взору, как контактная линза сменившая серый в узоры
небесных огней. А пока я люблю тебя, эй, человек, скачущий, как шкварка на пылающей сковороде непонятных иллюзий, раздели со мной свет несовершенных лучей и спасибо тебе, что ты есть и зачем-то будешь.
…и несут по горбатым волнам
наши души мазутные воды
в унисон, как в гранённый стакан,
где в кофейной ночи космолёты
кружат над моей головой, кружат и кружат, как вихрь
в бесперебойной цикличности в роли венца, что сжимает череп с давлением недосягаемости,
не посадки к ногам и не спущенным трапом.
Остаётся лишь петь и скорбеть по утратам
элементов себя
таких, увы, не в пульсации больше и сползающих, как чешуя
вниз по коже.
Разбуди меня, разбуди,
ото сна, что словно трясина
тащит в свой жидкий покров мой не покой по крупицам, по атомам,
наматывает на бигуди
по плечо мои руки,
Дай мне возможность скитаться по времени –
в предыдущее или в трёхтысячном энном году, где лидер эпохи затмения
успешно клонирует души, сотворит революцию в области любой скоротечности –
мир ждёт удлинение вечности,
мир ждёт удлинение вечности.
Но мне в прошлое бы
ото сна, ото сна, ото сна – до точки начала,
когда есть и весна,
что кладёт одеяло на детское тело моё. Или ближе — к тебе, в миг бессонной эпохи, где плавились на рукаве мои вены-дороги
в застенках панельного маяка. Обращалась тогда река в снежные комья,
и шептали тогда уста клятвы, не помня
своих предыдущих имён.
Знаешь, я тогда был пленён, но от этого воля
текла из окна, как водой из стеклянного глаза, чтоб застыв, совместить берега
в одинокую сферу алмаза,
как символ твоей-моей неделимости в картонной обёртке
и на самой высокой полке в шкафу.
Разбуди, разбуди, я прошу
от контрафактной реальности из Поднебесной –
по пустым коридорам разграбленной бездны водит меня за руку сон,
и рисует фломастером алым круги под глазами моими, а на шее — пунктир,
заключив: «Добро пожаловать в мир», но добро не пожалует в мир,
ведь однажды и где-то в кофейной ночи
над моей головой в хороводах,
потянув к небесам световые лучи,
вдруг сгорели тела космолётов…